точности передали слова Эдуарда Магнусу Доброму. Он надолго умолк.
Конунг Англии, на вид хоть и нерешительный, мягкотелый, проявил вдруг несвойственное ему упорство. Он решил использовать в борьбе против норвежского конунга испытанное, но не всегда приводящее к победе средство: народ. Эдуард чувствовал, что, после того как страной в течение нескольких десятилетий правили датские конунги, в народе родилось и окрепло отторжение всего иноземного. Магнус, понимая, что воевать с таким народом на его территории бессмысленно, забыл свои воинственные речи, сказав:
– Пусть Эдуард мирно правит своей державой, а я также мирно буду править – своей.
Мудрое решение принял Магнус: отказался от войны, хотя и не признал расторгнутым договор с Хардакнутом. Авторитет конунга в стране еще более возрос. Позиции его были в Норвегии очень крепки, как ни у одного конунга до него.
Это прекрасно знал Харальд сын Сигурда Свиньи и его тесть Ярицлейв. Почему же конунг Гардарики не отговорил зятя, а тот, не раздумывая, бросился в бой против сына Олава Святого в упрямой надежде одержать над ним победу в тяжелой и неравной борьбе? Почему-почему! Да разве поймешь их – людей-повелителей, неспособных не драться за власть, не воевать?! Разве сам Харальд мог понять, куда ведет его судьба и стоит ли ему покоряться ей? Нет, не думал он ни о чем, как и многие повелители стран северо-западной Европы. Многие из них, решая свои насущные задачи, вольно или невольно – скорее всего, невольно, – участвовали в завязке той