Много бондов полегло от его меча, много ран нанесли ему враги. Не смогли воины Олава сокрушить противника в первые же минуты сражения, не смогли. Сдержали натиск бонды, навязали неприятелю свой план боя – затяжного, на весь день, до вечера.
Утром, до битвы, была ясная тихая погода. Но начался бой, и с небом что-то случилось. Здесь, под Стикластадиром, никто не замечал тревожной перемены в настроении неба и солнца, здесь бились люди насмерть. А там, в вышине, извечная синь подалась вдруг бурой краской, а солнце – еще полдень был – резко покраснело, то ли от усталости, то ли от перенапряжения, а, может быть, от стыда, и, будто бы не желая свою стыдливость показывать любопытному люду, стало медленно набрасывать на лик стыдливый свой темную занавеску.
Но людям было не до неба. С каждой минутой, с каждым ударом меча росло преимущество бондов. Все они мечтали убить конунга, рвались к стягу, где стоял окруженный щитами и телохранителями Олав.
Харальд дрался на правом фланге. Он не пропустил здесь врага. В центре усилили натиск бонды, чуть не прорвались к стягу. Олав решил отбросить упорных бондов, атакующих в центре, пошел в бой. И враг увидел его лицо и отпрянул назад:

Знать, ужас на стражей
Кладов наводили
Княжьи вежды, копий
Остреных острее
Конунгов был Трендам
Страшен взор, сверкавший,
Как у змея. Грозен
Им казался Олав.

Олав сразил наповал могучим ударом меча Торгейра из Квистстадира. Казалось, яростный порыв его может изменить ход сражения, но поддержать конунга