что ты хочешь сказать, но ведь выезд его из прежней царской столицы – не что иное, как поступок своенравного мальчика.
Его клятва никогда не покидать новой столицы – не что иное, как добровольный уход в темницу! Он хотел наказать город, который ему не повиновался, и он его наказал, но город не стал послушнее. И разве сам он не испытывает еще большей обиды от всего этого?
Тутмос хотел ответить, но тут вошла Эсе, а за ней – жена Птаха, которая наблюдала на кухне за служанками, а теперь несла большое блюдо с едой.
– Пожалуйста, ешь, дядя! – сказала Эсе. С этими словами она подала гостю утиную грудку, потом поставила перед ним блюдо с жареной тыквой и положила свежих лепешек. С удовлетворением наблюдала она, как Небвер, у которого еще сохранились хорошие зубы, обгладывал косточки одну за другой.
– А ты, Тутмос? Хочешь кусочек спинки или лучше шейку?
Супруг, однако, не ответил ей и рассеянно положил на стол кусок, который она ему подала.
– Сколько времени ты живешь в Ахетатоне, дядя, если позволяешь себе так говорить? – сказал он резко. – Видел ли ты, как царь вместе с супругой, которую он так искренне любит, выезжает в своей украшенной лазуритом и золотом коляске, чтобы вознести молитвы своему богу? Присутствовал ли ты на прекрасном богослужении? Слышал ли ты гимны, прославляющие Атона? Видел ли ты царских дочерей, видел ли, как покачивают они своими нежными руками систры, провожая на ночной покой животворящего Атона? И видел ли ты, какое счастье выражает лицо царя, когда